Ватник

Фейк

Эх, какой я придумал фейк по поводу коронавируса (причём, уже не первый!) Но публиковать не буду, ведь поверит народ, пойдут мои фейки гулять по свету, а потом и меня повлекут к ответу. Опубликую-ка я их где-нибудь через полгодика; вместе посмеёмся.
Ватник

Самоизоляция

Сижу у окошка, смотрю на проспект. Там гуляют люди, очень много людей, все без масок, многие с детьми. Велосипеды, самокаты... Гуляют большие компании, маленькие и средние тоже гуляют. Один я сижу на самоизоляции, как дурак. Впрочем, почему: как? Дурак и есть.
Ватник

Напасть

Полчаса назад закончил новую повесть: "Напасть". Два авторских листа (83,5 тыс. знаков). При этом автоматический редактор меня не особо порадовал. Упоминания достойны лишь три слова:

Дуралей – предлагаемая замена: дюралей.
Манька превратилась в маньяка.
И совершенно блестящий случай: Диковидный мужик стал дисковидным.
Ватник

Последствия карантина

Одним из последствий введённого карантина оказалось то, что некоторые очень старые фольклорные произведения обретают новую жизнь:

Циплёнок жареный, циплёнок пареный,
Пошёл по Невскому гулять,
Его поймали, арестовали,
И приказали расстрелять.
Я не советский, я не кадетский,
Меня не трудно раздавить,
Ах, не стреляйте, не убивайте,
Циплёнки тоже хочут жить.

Или так:
Шёл я по Невскому проспекту,
Выражался по русскому диалекту.
Вдруг подходит ко мне хожалый,
Говорит: "В отделенье пожалуй".
Ватник

Почти реализм

Долго валялся в больнице, ещё дольше выписывался. Особенно долго сидел в кресле возле кабинета кардиолога. Там и придумал рассказ, предложенный вашему вниманию:

Святослав ЛОГИНОВ


БЕЗ ОЧЕРЕДИ

Стараясь не обращать внимания на недовольные взгляды старух, сидящих в очереди, Глеб приоткрыл дверь кабинета и произнёс:
– Здравствуйте. Я сделал все анализы, результаты готовы. Вы сказали подойти без очереди…
– Подождите в коридоре, – ответила доктор, не отрывая глаз от монитора. – Я вызову.
Вредная старушонка, которая даже пыталась что-то выговаривать Глебу, поднялась из глубины кресла, на котором сидела, и без стука канула за дверями кабинета. Глеб тут же с некоторой долей злорадства, вальяжно развалился в кресле.
В коридоре были расставлены традиционные для поликлиник пластиковые стулья, скреплённые по четыре, но в закуточке у этого кабинета, сверх того, имелось глубокое мягкое кресло, вероятно, выставленное после ремонта из кабинета главврача. В этом кресле и устроился Глеб. Уступать удобное место он никому не собирался: сидят хворые и больные на стандартных стульях, вот и пусть сидят. А ему досталось парадное кресло. Литераторы прошлых веков такие кресла называли покойными.
Время шло. В кабинет прошла ещё пара обладателей талонов. Глеба не вызывали. Среди ожидающих шли привычные переругивания: надо ли проходить по номеркам или в порядке живой очереди. Глеб сочувствовал сторонникам живой очереди, но в спор не вмешивался – он и вовсе без очереди идёт.
Между тем терпение истощалось. Перепустив ещё пару человек, Глеб положил папку с анализами на сиденье, чтобы никто не вздумал занять покойное кресло, и вновь толкнулся в кабинет.
– Я же сказала, – услышал он, – что вызову вас. Подождите пару минут. Неужели так трудно?
Ни через пару минут, ни через пару часов его не вызвали. Убаюканный покойной мягкостью кресла, Глеб незаметно задремал. Проснувшись, сначала не мог понять, где он и что с ним. Очередь куда-то делась, свет в коридоре был погашен. Глеб встал, подёргал дверь врачебного кабинета. Заперто. Выход на лестницу тоже оказался заперт. Судя по всему, приём в поликлинике закончен, а его попросту забыли возле кабинета.
Что же делать? Стучать, кричать, звать сторожа? А дежурит ли сторож по ночам в поликлинике? И даже, если охрана имеется, здание, наверняка, поставлено на сигнализацию, значит, приедет полиция, его задержат, будут что-то выяснять, допрашивать, возможно, дело заведут. Нет уж, лучше сидеть тихо и не отсвечивать.
Глеб вернулся в покойное кресло, устроился поудобнее и приготовился ждать утра.
Разбудил его плеск воды и шлёпанье мокрой тряпки. По коридору со шваброй в руках двигалась уборщица. На её багровом личике отображалась вся ненависть мира.
– Видали? Поликлиника ещё закрыта, а он уже пролез! Ноги убери, видишь же, мне мыть за вами нужно. Почему ты без бахил? Написано: чтобы в бахилах! Для вас, между прочим, написано.
Глеб не ответил, просто подобрал ноги, чтобы уборщица могла размазать грязь своей тряпкой.
Поликлиника постепенно оживала. Внизу звучали голоса, там выстраивались первые очереди: в гардероб и регистратуру. Счастливчики, которым в очереди стоять не надо, пренебрегая бахилами, волокли в лабораторию баночки с мочой. У Глеба вся это маета была позади, анализы он сдал, ответы получил, осталось пройти без очереди к доктору, который выдаст Глебу справку, что тот здоров. Вчера это не удалось, зато сегодня врач принимает с утра, значит, можно разобраться со справкой пораньше.
Никак не вспомнить, зачем ему понадобилась эта бумажка?
Первые пациенты заняли свои места. Скоро должна появиться доктор. Глеб насторожился и приготовился к рывку.
Без двух минут девять терапевт с ключами в руке подошла к кабинету. Глеб словно рысь на добычу ринулся с кресла.
– Я сделал все анализы, результаты готовы. Вы сказали подойти без очереди, – отстрелил он заготовленную фразу.
– Я сказала прийти вчера, а вы когда пришли? Сегодня у меня диспансеризация, я из-за вас компьютер перезагружать не стану. Успею принять – приму, а пока – ждите.
Не дождался. Диспансеризируемые шли сплошным потоком, и конца им не было. Наконец, иссякла очередь, и иссяк рабочий день. В закутке коридора остался один Глеб. Можно, несолоно хлебавши, идти домой.
Глеб выбрался из объятий кресла, спустился на первый этаж. Там неподалёку от гардероба, стоял автомат, продающий кофе. Один за другим Глеб выхлебал три стаканчика крепчайшего экспрессо, и лишь потом вспомнил, что папка с анализами осталась на кресле. Пошатываясь, Глеб поплёлся на родной третий этаж.
Папка была на месте. Глеб прижал её к груди, присел в кресло, желая дать отдых непослушным ногам.
Люди удивительно разные существа. Одни всю жизнь ходят с субфебрильной температурой, и, если бы не их добрая воля, сидеть бы им на бюллетене до самой пенсии. Другие не могут пить молока, и это уродство последнее время уже считается нормой. Кто-то не выносит жары, а иной – холода. Своя особенность была и у Глеба. Большинство граждан, считающихся нормальными, напившись кофе, не могут уснуть. Глеб же, напротив, засыпал сразу и тем беспробудней, чем крепче был кофе. Три порции экспрессо на голодный желудок подкосили его мгновенно, а покойное кресло упокоило на весь остаток дня.
Очнулся Глеб в привычно запертой ночной поликлинике. Долго думал, а может потому и не дают ему справки о состоянии здоровья, что на самом деле он тяжко болен. Виданное ли дело – столько спать… С этой мыслью он и уснул.
Осознал себя, когда появилась уборщица и принялась намывать полы.
Бывает в жизни счастье: вместо вчерашней ведьмы полы мыла вполне человеческая бабушка, не склонная рычать на посетителей. Она ловко управилась с полом, затем принесла белое ведёрко с дезинфицирующим раствором и стала протирать стулья. Нежный запах хлорки щекотал ноздри.
Дошла очередь и до кресла. Бабушка протёрла подлокотники, прошлась по рукам и ботинкам Глеба. Одежду мочить не стала. Раствор был тёплым, и это оказалось неожиданно приятно.
Поликлиника просыпалась, включаясь в работу, но в закутке на третьем этаже очередь не возникла. Не удавалось вспомнить, то ли у доктора сегодня вечерний приём, то ли его вовсе нет. Глеб в гордом одиночестве олицетворял очередь: сам первый, он же и последний. Вернее, что второе.
За весь день Глеб ни разу не поднялся с кресла, даже в туалет не ходил. Зачем? Анализ мочи он сдал. Интересно, сколько времени действителен результат? Флюшка действительна год, а сифилис – очень недолго. Медики опасаются, что сидя в покойном кресле, Глеб подцепит что-то венерическое. Зря опасаются, кресло надёжно продезинфицировано. Уютное покойное кресло. Или покойницкое?..
Своим чередом пришёл вечер, за ним – ночь. Глеб, молча, ждал. Ему торопиться некуда, его вызовут, он пойдёт без очереди.
Раздались мокрые шлепки тряпки и ворчание ведьмы-уборщицы:
– Делать им нечего, понасажали тут манюкенов, а мне убирать…
Ведьма сдвинула кресло, чтобы вымести из-под него медицинский сор: пыль, дохлых пауков, комки ваты со следами крови. От резкого толчка голова Глеба мотнулась, не удержавшись на тонкой шее, со стуком упала на пол и покатилась по линолеуму, взблескивая белками закаченных глаз.
Ватник

Ещё приснилось

Что-то мне последнее время снятся не сюжетные сны, а отдельные фразы.То есть, сон, кажется, был длинный, но запомнилось только, что некто сказал мне:
-- Сделаю непрЯменно, то есть, изворотливо.
Ватник

Мышка-Ворушка

Жизнь штука суровая.
Мышка-Ворушка в поисках вкусненького залезла в шкафчик. Да вот беда, злой хозяин всё сгрызаемое спрятал в места для мышки недоступные. Однако мышка поискала и нашла бутылочку, крепко запечатанную. Пробка из белого пластика; так постное масло фасуют - самое мышиное лакомство. Значит, надо пробку сгрызть, содержимое бутылочки потребить. Сказано - сделано, пробку мышка сгрызла, а в бутылочке - уксусная эссенция.
Люди добрые, пожалейте Мышку-Ворушку!
Ватник

Привет из Средневековья.

Двадцать седьмого числа у нас случился ураган. У моего дома снесло крышу со двора (не знаю, как и чинить), дороги были завалены упавшими деревьями, обесточен весь район, включая райцентр. В Пестово дали ток уже на следующий день, а мы трое суток сидели без электричества (без телефона, водопровода, интернета). С пяти вечера до восьми утра в доме тьма Египетская.
В светлице, распевая, Логинов пишет рассказ, и зимних друг ночей коптит лампада перед ним.
А кто-то ещё удивлялся, почему это я пишу от руки.
Основная

Государственный нож

Прочёл, что астрологи объявили неделю сновидений, и поскольку она закончится только завтра, спешу рассказать один из своих снов.
Начинается с того, что я умер и как нераскаянный грешник должен попасть в ад. Вход в преисподнюю находится на станции метро "Площадь Мужества". Являюсь туда, а там страшенная толпа народа, никого внутрь не пускают. Четыре эскалатора, все должны везти вниз, но ни один не работает. И я соображаю, что когда эскалаторы заработают, начнётся такое месилово, что жуть. Ни о каком индивидуальном подходе речи не будет. Я подхожу к одному из сотрудников (приличный молодой человек, никаких вторичных половых признаков, вроде рогов и копыт) и говорю, что раз уж меня определили в ад, то мне хотелось бы не затягивать это дело, а поскорей туда попасть. Молодой человек кивает и ведёт меня к дверям с надписью "Посторонним вход воспрещён". Мы долго спускаемся по каким-то лестницам и, наконец, оказываемся на кухне. Плиты, двадцатилитровые кастрюли и прочий инвентарь, причём, я знаю, что это не имеет отношения к пыткам, просто здесь готовят обед для чертей.
Провожатый мне объясняет, что грешники попадают в ад на эскалаторе, а при сходе с эскалатора их автоматически зарежут государственным ножом, а потом сортируют и начинают мучить. А поскольку я эскалатор миновал, то он сейчас меня зарежет и отведёт по назначению. Берёт он здоровенный колбасный нож и поясняет, что это и есть государственный нож.
А мне почему-то совсем не хочется быть зарезанным. И вот я выхватываю у молодого человека нож и... короче, зарезал я его. Потом звякнул большим ножом по маленькому разделочному ножику, так что теперь он стал государственным ножом, сунул ножик в карман и, как ни в чём не бывало, вышел из кухни.
Оказался на вокзале. Шум, гам, толкотня. Я знаю, что мне надо ехать во Львов, где находится мой круг ада, но я сажусь в совершенно другой поезд, идущий в Ташкент, хотя это круг ада куда более суровый, нежели Львовский. Сажусь в общем вагоне и смотрю в окошко.
Напротив сидит товарищ, который очень внимательно меня рассматривает. Потом спрашивает:
– Мы с вами прежде не встречались?
– Может быть, но я вас не помню.
– Вы случайно в университете не учились?
– Учился.
– Так я тебя знаю, ты Володька Витман!
– Нет, Владимир Витман это мой отец.
– Значит, он еще жив, а ты уже здесь... Непорядок.
И тут меня прорвало.
– А у вас, что, порядок? Шум, толкотня, в вагоне курят...
– Понимаешь, в чём дело, – начинает объяснять мой сосед, – какая-то сволочь украла государственный нож. Раньше было так: с утра всех разом государственным ножом зарежут и начинают мучить, а теперь что? Черти бастуют, грешники под пытки не даются, никакого порядка. Но ничего, когда этого гада найдут, мало ему не покажется.
Я сижу, молчу, государственный нож лежит в нагрудном кармане.